Интервью The Times Magazine: Из Итона в «Волчий зал»

Дэмиан Льюис после «Родины» надевает лосины и гульфик ради «Волчьего зала» и говорит с Полли Вернон о славе, происхождении и семье

The Times Magazine, 3 января 2015 года

Черт возьми, перемещаться по улице с Дэмианом Льюисом утомительно. На то, чтобы добраться из студии, где Льюис фотографировался для The Times, до ресторана, нужно две минуты, но за эти две минуты его успевают узнать практически все прохожие. Люди пялятся, показывают пальцами, кто-то перешептывается, кто-то ему кричит и пытается прикоснуться. «Дэмиан! Дэмиан! Можно, я сделаю селфи?» — говорит один из прохожих с айфоном в руке и включенной камерой. «Не сейчас, приятель», — дружелюбно отвечает Льюис, так что все, несмотря на отказ, думают, что он милый парень. «Дэмиан! Дэмиан! А можно мне автограф?» — спрашивает девушка лет двадцати в куртке с капюшоном. «Старая школа», — говорит Льюис и выводит свое имя в ее блокноте ручкой, которую она протягивает.

Мы проходим еще немного, пытаясь перебрасываться репликами, типичными для журналистов и интервьюируемых на этапе, пока диктофон еще не включен. Подтекст всегда примерно такой: «А это тебе нравится?» (журналист) — «Насколько сурово ты будешь загонять меня в угол?» (собеседник). Однако фурор, который производит Льюис, мешает вести подобие светской беседы. Все больше людей таращатся на него. Все больше выкрикивают его имя. А я не могу найти ресторан на карте Google. Льюис становится встревоженным и напряженным, отвергая очередную просьбу сфотографироваться.

«Может, уйти с главной улицы?» — спрашиваю его. «Да… может быть», — говорит он, стремясь казаться расслабленным, но у него не получается.

Но вот и ресторан возникает, словно мираж, и мы ныряем в его двери. Нас отводят в отличному столику, и другие посетители, кажется, слишком элегантны для того, чтобы обращать внимание на появление знаменитости. К Льюису возвращается его самообладание. «Мы можем заказать любую воду на ваш вкус, — говорит он. — Главное, чтобы она была газированной».
__________
Большую часть времени он спокоен и уверен в себе. Дэмиан Льюис — выпускник Итона с соответствующим шармом и всем тем, что предполагает этот статус. Плюс к тому он актер (стереотипы не врут: ходячая харизма), он высок и бесспорно привлекателен — отличное дополнение к его развязному шику. Он мастер флирта, искушения, общения на грани, мгновенного сближения. Я пришла через час после начала фотосессии, и к тому моменту все участники команды, включая гетеросексуального фотографа Марка, привыкшего быть в роли лидера, хихикали и млели как девчонки от каждого движения Льюиса.

Но в тот краткий миг снаружи, выставленный напоказ, он казался настороженным и уязвимым.

В свои 43 года Дэмиан Льюис очень знаменит, но знаменит весьма специфическим образом. Около двух десятилетий, с тех пор, как он закончил Гилдхоллскую школу музыки и театра в 1993-м, он был успешен как актер. Его звезда поднималась со вполне удовлетворительной, контролируемой скоростью. Он играл главные роли в театре — например Гамлета в Королевской шекспировской компании и Ромео, положительно принятого критикой, там же, а ближе к тридцати переключился на серьезные телевизионные проекты. Так, в 1999-м он снялся в телефильме «Воины» (Warriors), завоевавшем Bafta, а в 2001-м — в эпических «Братьях по оружию» (Band of Brothers) Стивена Спилберга. Он благополучно преодолел фазу «когда ты теряешь больше проектов, чем получаешь, когда ты чаще слышишь «нет», чем «да»», пройдя переломный момент, «когда ты чаще говоришь «нет», чем «да»».

Все развивалось плавно до 2011 года, когда роль сержанта Николаса Броуди в американском телевизионном хите «Родина» (Homeland) внезапно сделала его звездой международного масштаба. «Homeland стал эдакой — впрочем, это я сам так сказал, — глобальной сенсацией, — он щелкает пальцами, — что оказалось всепоглощающим и временами агрессивным. И это заставило меня чувствовать… Слушайте, мне уже было хорошо за тридцать, а не 21, когда еще нет никакого опыта. У меня уже был определенный уровень успеха, которым я был доволен. Достаточное количество людей знали меня, останавливали на улицах и поздравляли, их числа было достаточно, чтобы удовлетворить мое эго. Но люди не хватали меня за руки и не кричали: «О боже, это ты!» А после «Родины» стало именно так. И вот снова и снова они распускают руки».

Он хватает меня выше локтя в качестве иллюстрации.

«Простите, — говорит он. — Конечно, если обращаться со мной так, я могу в ответ слегка выпендриться и поиграть мускулами». Он напрягает и демонстрирует мне через стол хорошо развитый бицепс. Мы снова в зоне комфорта.
__________

Я не рассчитывала, что он мне понравится. Актеры обычно скользкие собеседники: увлеченные собой, желающие, чтобы ими восхищались, они не рискуют дать вам хоть малейшее представление о своем истинном характере (если допустить, что они сами имеют о нем точное представление с учетом того, сколь многим в себе они жертвуют, погружаясь в роли). Льюис же прежде всего аристократ, он вырос в привилегированном районе на севере Лондона и учился в закрытой школе. Он родился в Сент-Джеймс-Вудз, в семье биржевого брокера, прямого потомка лорда-мэра Лондона и доктора королевской семьи. Не то чтобы он говорил как аристократ, скорее как представитель среднего класса, и выглядит не совсем так; может быть, дело в рыжих волосах. Я спрашиваю его, чувствует ли он себя аристократом, а он отвечает: «Нет. Хм. Я чувствую себя… собой». Но он выдает свое происхождение, спрашивая меня, где я выросла и где училась в школе, похоже, не догадываясь, что для большинства людей это не два отдельных вопроса.
Он нравится мне как актер, хотя я не отношу себя к его фанатам. Я больше увлечена творчеством его жены, актрисы Хелен Маккрори, звезды «Скайфолла», «Гарри Поттера» и «Острых козырьков» (Peaky Blinders). Они женаты семь лет, у них растут восьмилетняя дочь Манон и семилетний сын Галливер. Моя внутренняя феминистка иррационально обижена на Льюиса за то, что он затмевает потрясающие актерские таланты жены своей славой, заработанной «Родиной».

Так что я вываливаю на стол свои предубеждения, связанные с его профессией, его происхождением и его браком. Бедный парень. Но тут наши мытарства по пути в ресторан окупаются с лихвой: Льюис покоряет меня своими манерами и рассказом про осьминога.

Официанты приносят нам меню, которое оказывается весьма сложным. Я не могу найти в нем что-нибудь, что бы мне захотелось съесть. «Вы не были к этому готовы, не так ли? — спрашивает он. — Это просто смешно! Я хотел цезарь с курицей. Но подождите! Мы что-нибудь найдем. Вот, например».

Он называет, что бы мне подошло. И он прав: я действительно хочу тыквенный суп и ягнятину, но я не припомню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь говорил мне раньше, что заказывать. Я пытаюсь понять, что же это — мужская тяга доминировать или проявление рыцарства. Но прежде всего я нахожу это достаточно сексуальным. Как сложно.

Официанты уходят, и Льюис говорит: «Я не чувствовал себя взрослым, а вы?» Нет! «Это как будто вам не дают есть рыбу в определенные дни. С вами так бывало?» Да!

«Я приготовил детям целого осьминога в воскресенье. Это было так приятно. Я покажу», — он достает свой айфон и открывает фотографию с огромным осьминогом на сковороде. Вау.

«А все потому, что у нас рядом открылась отличная рыбная лавка, а еще потому что мои дети — это такие ужасные дети из северного Лондона, мы слишком часто водили их в ресторан Carluccio, и они полюбили осьминогов, кальмаров, вот это все. Так что я пришел к торговцу рыбой и сказал: хочу осьминога, не зная, что он мне закинет целого осьминога в пластиковый пакет. Он был тяжелый, гибкий, вытянутый; он был примерно такой с ног до головы».

Он отмеряет руками расстояние в полтора фута. «С щупальцами. Голова, два маленьких черных глаза, да, они у него все еще были на месте, туловище, а потом свисающие щупальца. Я сказал: он выглядит громадным! А они мне ответили: не волнуйтесь, вы потеряете около 40 процентов, потому что в нем много воды. Так что вы кипятите его на медленном огне около часа, чтобы он стал мягче. Потом кидаете его на сковородку с маслом, паприкой, солью и перцем, и получается здорово! Фантастически! И вы рубите его на кусочки. Я чуть было все не испортил, проделав последнее на глазах у дочки, которая не разрешает убивать ночных бабочек. А я ведь ей показывал осьминога накануне вечером, длинного, вытянутого и огромного. И она сказала: «Ох!» А потом напрочь об этом забыла и с удовольствием его съела».

Хорошо ли он готовит? «Я готовлю с энтузиазмом. И у меня такие дети… Так, я должен подчеркнуть, что, во-первых, они не рыдают дома, требуя осьминога, а во-вторых, даже если бы и рыдали, они бы не получали его постоянно, потому что это слишком дорого. Но в самом начале мы не хотели постоянно готовить им кашу и решили, что было бы весело брать их в хорошие рестораны, куда ходим мы сами. Мои дети попробовали все: осьминога, улиток. Половину из этого они съели. Половину они больше не получат, потому что мы не будем за это платить. И, потом, сейчас везде есть кальмары. Во фритюре».

И вот актер-аристократ неожиданно открывается для меня как человек с лучшей стороны.

Предполагается, что мы должны обсудить с ним его новые проекты. В этом месяце Льюис появится в одной из главных ролей в «Волчьем зале», шестисерийном телефильме BBC по романам Хилари Мантел «Волчий зал» и «Внесите тела» вместе с Марком Райлэнсом и Джессикой Рэйн. Льюис играет Генриха VIII, этот проект — первая попытка переконфигурировать его профиль после «Родины», которую он официально покинул год назад, когда сержанта Броуди повесили. Он также возвращается на лондонскую сцену в апреле — сыграет в «Американском бизоне» Дэвида Мэмета.

Мы с Льюисом встретились через два дня после того, как он вернулся со съемок «Родины», где появится в очень коротком эпизоде. Речь идет о болезненных грезах Кэрри Мэттисон в исполнении Клэр Дэйнс. Линия Кэрри и Броуди, которые то наслаждались, то страдали от своих сложных романтических взаимоотношений, была, возможно, самой интригующей в этом в целом очень захватывающем шоу. Фанаты «Родины» были рады увидеть его возвращение и испытали разочарование, когда поняли, что оно было всего лишь игрой воображения. Наверняка Льюису была приятна их реакция.

«О да. Разумеется, мне это польстило. Но, вы знаете, есть люди, которые подходят к этому шоу более объективно, и они, я думаю, в целом согласны с тем, что для Броуди настало время уйти. При том, каким интересным персонажем он был, он немножечко… стоял на пути, ха-ха».

Нам все-таки надо поговорить о «Волчьем зале», говорю я. Льюис соглашается, хотя на самом деле ему, похоже, это неважно. Видео к моменту нашей беседы еще недоступно, так что я не знаю, хорошим ли будет это шоу. Я знаю, что некоторые сцены с участием Льюиса снимали этим летом в Оксфордшире и его там засняли с большим красным гульфиком. При этом, если стремиться к исторической точности, гульфик был еще недостаточно велик.

Хилари Мантел (которая непосредственно участвовала в проекте только на этапе подготовки сценария) выразила надежду, что сериал не скатится в «чушь». «Это абсолютно возможно — сделать хорошее историческое произведение и хорошую драму одновременно, — сказала она. — Одно другому не противоречит».

«Я думаю, она должным образом защищает свое творение. Я столкнулся с ней, абсолютно случайно, на литературном фестивале в Челтнеме, и мы мило побеседовали. Она была… великолепна». А как насчет Марка Райлэнса, играющего главную роль? «Марк был важным фактором в моем решении участвовать в этом проекте. Я был его поклонником долгие годы. Он новатор в театре и является таковым уже двадцать лет».

Мне он понравился в «Иерусалиме» — вырывается у меня.

«Да, — говорит Льюис и смотрит на меня с легкой жалостью. — Но «Иерусалим» вовсе не…»

Он сбавляет обороты. Я практически ляпнула, что мне нравится «альбом лучших хитов» Райлэнса, так ведь? «Мммм…» — говорит Льюис. Окей.

«Но Марк…. выдающийся. Как человек и как актер. Он непокорный и в глубине души склонен к соперничеству. Но не как актер. Как актеру ему важен ансамбль. Он хочет плодотворно сотрудничать. Как актер он не мог бы быть еще более щедрым. Но… человек, который приносит настольную игру — это человек, который хорош в этой игре».

Я уже слышала, что у Райлэнса есть привычка приносить на съемки нарды и бросать вызов партнерам по команде в перерывах и после работы.

«Я люблю нарды, — говорит Льюис, — потому что думаю, что я выиграю, но часто получается не так. Марк приносил фантастическую игру, которая называется Pucket — запишите название правильно, ха-ха, это замечательная игра. Посмотрите потом на нее, она заставит вас посмеяться».

Дэмиан Льюис может говорить об актерах и актерском ремесле бесконечно, дай ему хоть половину шанса. Но я спрашиваю его, обращался ли он когда-нибудь к психотерапевту, и он говорит «нет», а потом «вообще-то да».

«У меня было около трех сессий, после того как мама умерла (в автокатастрофе в Индии в 2001 году). Психиатр был очень хорошим, но не смог помочь. Мне это ничего не дало. Я бросил терапию не из страха, а потому, что быть актером — значит постоянно исследовать, экзаменовать… других. И себя. Вещи, которые мотивируют людей. Так что ты в какой-то мере сам изучаешь психологию. Ты наблюдатель. И если ты хорош, ты сочувствующий и понимающий наблюдатель. Я думаю, актеры — это сила добра. Думаю, актеры могут быть «социальным клеем. Их эмпатия, их сочувствие, их понимание других людей, щедрость их духа, их желание быть вовлеченными, посвящать себя… Актеры могут продвигать социальные мероприятия своей теплотой, своим остроумием. Быть своего рода «социальными массажистами».

Думает ли он, что, будучи актером, можно самому стать лучше? «Ха. Впервые кто-то высказывает мне такое предположение. Ох. Это правда, что они могут — мы можем — быть… копающимися в себе, нарциссичными, испуганными, робкими… временами».

А сам он может быть таким? «У меня есть возможность быть таким человеком».

Ловит ли он себя на этом? «Да, бывает. Но. Гм. Гораздо чаще, прежде чем я сам это осознаю, некто по имени Хелен Маккрори говорит мне вынуть голову из задницы».

Пока мы обедаем, звонит жена Льюиса. Он говорит с ней кратко и вежливо, я не слежу за их беседой, только слышу, что она спрашивает его, как дела. «У меня все хорошо, спасибо», — отвечает он почти формально. Я тихонько удивляюсь, как двое актеров могут сосуществовать в браке и не дойти в итоге до схватки за власть и место под софитами в стиле Тэйлор и Бёртона.

Есть ли между ними конкуренция?

Он берет паузу. «Ммм. Нет. На самом деле нет. Соперничество появляется только тогда, когда решается, чья очередь работать. И все».

Дело в том, что кто-то всегда должен оставаться дома с детьми? «Правда в том, что мы всего лишь еще одна работающая пара. Как и родители других детей из школы, где учатся наши. Я не знаю точной статистики, но во многих семьях оба родителя работают. А разница между съемочным процессом и работой в театре в том, что с театром ты каждый вечер уходишь в то самое время, которое дети рассчитывают провести с тобой, ждут, что ты им почитаешь, искупаешь их и поцелуешь на ночь. А при съемках ты можешь уехать на месяц. И это немного отличается от занятости большинства других работающих родителей».

«Но я бы не променял наш уклад ни на что другое. Я нахожу в себе гибкость, способность подстраиваться. Я никуда не уезжал с третьего августа, я не покидал дом. Когда я говорю: «Папа работает», я поднимаюсь в свой кабинет, но я остаюсь в доме. Я могу отводить их в школу, забирать оттуда, если я захочу, а когда мне нужно будет возвращаться к работе, уже будет январь. Таким образом, шесть месяцев я буду заниматься только этим, а потом, в январе-феврале, уеду на четыре недели, и это будет очень тяжело. Возвращаешься домой, а дети говорят тебе, что тебя не было год; когда ты говоришь им: «Нет, дорогие, меня не было четыре недели, а перед этим целых шесть месяцев я был с вами и мы здорово проводили время», а они: «Нет, все не так!», это слегка… подавляет».

Испытывает ли он вину? «Да, огромную вину!»

И как это влияет на их отношения с Хелен? «Постоянное возвращение к исходной позиции. Все дело в этом. Когда ты возвращаешься обратно, всегда нужен период на восстановление прежнего порядка, возвращения обратно в семейную «солнечную систему»… Очевидно, раз я актер, я беру себя на роль солнца. Так что солнце сначала отсутствует, а потом возвращается, и всем планетам приходится выстраиваться заново. И вот ты думаешь: меня не будет всего месяц, это здорово. С Хелен у нас все будет как обычно через пару дней, дети тут же меня полюбят. Но это не так. Всем нужно время на перекалибровку. Она занимает три или четыре недели. Просто так надо, чтобы снова стало уютно и мило, чтобы все наладилось».

Льюис говорит о семье в романтическом ключе. Он использует прилагательные «уютно и мило», он говорит об их «большом, милом, обветшалом доме, полном жизни, болтовни и воскресных обедов» и о кампании, которые развернули дети, чтобы убедить его завести собаку.

Всегда ли он хотел быть отцом? «Да, и очень, я сам из большой семьи. Большой, говорливой, счастливой семьи из шести человек. Четверо детей. Думаю, я воображал… Если честно, я воображал семью, воссоздающую мое детство».

Был ли он счастлив? «Да, был».

И не был ни в коей мере обижен тем, что его отправили в школу-пансионат в восемь лет (сначала в Эшдон-Хаус в Восточном Эссексе, школу, которая недавно оказалась на слуху в связи с расследованием давних случаев сексуального насилия, а позже в Итон)?

«Определенно никаких обид. Я вспоминаю себя в возрасте с восьми до тринадцати лет, в Сассексе, на опушке Эшдонского леса, в обстановке в стиле Лори Ли (английский поэт и прозаик, 1914-1997 — прим. пер.), такой буколической, романтической. Мы лазили по рододендронам и играли среди изгородей. Пинали повсюду мячики для крикета».

Так что ничего ужасного в этом не было? «Нет! Это не было ужасно. Но вы знаете, что бывает, когда ребенка в восемь лет отправляют в такие места. Вы знаете, что это делает с вами». Он делает паузу, чтобы, как он сам признается, сформулировать ответ другими словами — не теми, что он использовал в радиопередаче Desert Island Discs, «когда Кирсти спросила ту же самую вещь». Но потом он решается все же повторить выражение: «Это мое личное выражение, и оно мне нравится: упражнение на укрепление сфинктера, вот что это было. Это момент, когда мальчик учится справляться, решать проблемы, быстро, независимо, далеко от дома, и это опыт, формирующий дальнейшую жизнь. И это тоска по дому, слезы перед сном… Другие представители моего поколения, те, кто отсылает своих детей, возразят и скажут, что это окей, это не конец света, что ты справишься с этим и прекрасно проведешь время. Такова была точка зрения и моих родителей. Но для себя я решил, что это не окей».

То есть для его детей? «Да».

Говорили ли они с Хелен о том, чтобы отправить своих детей в закрытую школу? «Мы все еще говорим об этом. Мои дети сейчас как раз в том возрасте. Мы достаточно поговорили об этом, обсудили, чтобы понять, что не хотим этого. Но временами я смотрю на то, как мои дети бегают по стенам, и понимаю, что они застряли в слегка манерной среде северного Лондона, где все волнуются по поводу всякого бла-бла-бла, и думаю о том, что они могли бы носиться где-нибудь с грязными коленками, играть в спортивные игры по полтора часа каждый день. Они бы ведь могли делать это. Может быть. Но…»

Но все-таки нет? «Все-таки нет».
__________
Что же еще? Он говорит, что его главный недостаток — мучительный подход к выбору ролей («Хотя я уверен, что жена назвала бы другие»). Он старается жить по принципу Долли Партон, «который, уверен, я процитирую неправильно: «Не увлекайся зарабатыванием на жизнь настолько, чтобы перестать жить»».

Мы говорим и о том, как он некогда посетил ужин в Белом доме по приглашению Барака Обамы: «Я обнаружил себя беседующим с президентом и Уорреном Баффетом о гидроразрывах пласта и просто… ущипнул себя под столом. А потом я положил себе здоровый кусок мяса и вгрызся в него».

Мы говорим и о недавно полученном ордене Британской империи: «Думаю, они подслушали нашу беседу и подумали: «Этот парень так разбирается в гидроразрывах пласта, нужно дать ему орден!»

Мы обсуждаем его статус секс-символа. «Ну, это такой… мелкий бонус, не так ли? И если люди хотят меня на расстоянии, это будто бы происходит с кем-то другим. Они влюблены в собственное представление обо мне».

Он рассказывает, что временами стеснялся своего итонского образования, хотя больше с ним такого не происходит. «Но, когда я был тинейджером, я порой действительно этого стеснялся. Я просто чувствовал, что учиться в такой роскошной школе не круто. И я подражал акценту кокни, заговаривая с девочками».

А сейчас он так может? «Конечно могу, конечно могу», — повторяет Льюис наподобие Бойси из ситкома «Дуракам везет» (Only Fools and Horses).

И мы возвращаемся к проблеме славы. Я говорю Льюису, что меня напугало то, как люди реагировали на него перед нашим интервью, и он падает духом: «Ох, я бы хотел сказать, что я хорошо контролировал ситуацию. Но, может быть, и нет».

Мы проговорили около двух часов, хотя я рассчитывала всего на час. Но и на еду ушло время, и Льюису было что сказать, плюс меня совершенно не напрягало его общество. Он интересный собеседник и на него очень приятно смотреть. Мне казалось, что его распирало от желания сделать еще что-нибудь еще озорное, шокирующее и приятное вроде заказа еды за меня. Но я завершила разговор, и мы отправились к такси, ожидавшему его снаружи.

«Напишете обо мне хорошее?» — спросил он.

Я пока не уверена.

«Ну что ж, удачи с этим!»

Спасибо! А он будет читать?

«Нет!» — Льюис рассмеялся так, будто бы я предложила ему что-то абсолютно сумасшедшее. Затем он отправил мне воздушный поцелуй, сел в машину и умчался вдаль.