The New York Times: Дэмиан Льюис о финале сезона Homeland

Dave Itzkoff, 16 декабря 2013 года

Николас Броуди, бывший морпех и военнопленный, конгрессмен и агент, которого в Homeland играет Дэмиан Льюис, на протяжении последнего сезона был едва ли не призраком. Отправившись в бега в конце второго сезона, Броуди отсутствовал всю первую половину сезона текущего, кроме эпизода в Каракасе, и затем появился в финальной арке, где должен был отыграться за потерянное время.

Вытащенный из Каракаса начальником разведчиков Саулом Беренсоном (Мэнди Патинкин), Броуди был отправлен с миссией ЦРУ в Иран. Ему предстояло убить главу стражей революции. Броуди выполнил миссию и был доставлен в убежище благодаря Кэрри Мэтисон (Клэр Дэйнс), агенту ЦРУ и своей бывшей возлюбленной, и там они вдвоем начали обсуждать совместное будущее. (Это ваш последний шанс избежать значительных спойлеров). Вместо осуществления этих планов Броуди, которого сдало новое начальство ЦРУ, схватили иранские власти. Его оперативно судили и повесили, за чем в ужасе наблюдала Кэрри.

Мистер Льюис, обладатель «Эмми» за роль Броуди, находясь в Лондоне, поговорил с нами о финале Homeland, судьбе своего персонажа и следующей фазе своей карьеры.

— Как ты сегодня?

— Очень хорошо, спасибо. В Лондоне идет дождь, что кажется очень верным. Весьма «соболезнующий» пейзаж. Горе с небес.

— Тебе в самом начале сезона раскрыли всю уготовленную Броуди траекторию?

— Да. Я знал это уже какое-то время. Был значительный период в середине сезона, когда меня не показывали. Все это прояснилось в марте, в апреле. Они были очень щедры и дали мне свободу заниматься другими вещами. Так что я знал об этом большую часть года и этот секрет было тяжело хранить. Только моя жена знала. Я не мог позволить себе рассказать кому-нибудь еще.

— Вопрос может показаться наивным, но, учитывая, что это Homeland, он абсолютно точно мертв?

— (Смеется) Ну, люди периодически наезжали на Homeland по поводу «правдоподобности». Шоу всем нравится, но временами не удается всех благополучно ввести в заблуждение. Если бы Броуди удалось каким-нибудь образом воскресить, это было бы слишком. Но, как говорил сам 007, никогда не говори никогда. В мире успешных телешоу все возможно. Но я бы удивился.

— Когда они тебе сообщили, как ты воспринял эти новости?

— Со смешанными чувствами. Мне нравилось сниматься в «Родине», мне нравилось играть Броуди. Я крайне горд тем, что мы создали вместе. Думаю, он трагический герой нашего времени. Он воплощает собой предостерегающую притчу, если вернуться к самому началу, о том, как молодых людей отправляют на войну и какой ущерб это может нанести. У него есть краткие моменты счастья и славы, но в целом он на протяжении трех лет является очень несчастной фигурой. Мне нравилось играть его, но я никогда не рассчитывал, что это продлится столь долго.

— Обычно актеры подписываются на пятилетнее участие в подобных шоу. Но это ведь не обязательно гарантирует, что ты будешь все пять лет играть своего героя?

— Нет, у актеров никогда нет таких гарантий. Эти контракты скорее защищают интересы студий, а ты по итогам получаешь финансовое вознаграждение. Это, как говорится, услуга за услугу. Но, действительно, контроль над материалом остается в руках сценаристов и студии.

В случае Броуди изначально было неясно, как долго в нем будет сохраняться потребность. В разговорах с создателями Homeland Алексом Гансой и Говардом Гордоном мне совершенно явно намекалось, что я буду задействован только какой-то период времени. В итоге они создали такого захватывающего, непредсказуемого, грустного и неоднозначного персонажа, который оказался способен на столь масштабные разрушения — и смог повлиять на историю огромным образом. Они создали монстра, которого не смогли контролировать, иногда мне так кажется. Думать о том, чтобы продолжать писать его линию, возможно, слишком тяжело. Это стало бы слишком сложным вызовом. Я сочувствую им. Броуди — очень несбалансированная сила.

— У тебя была возможность попрощаться с коллегами по съемочной площадке, в частности, с Клэр Дэйнс?

— Самым последним вечером в Марокко мы слегка всплакнули, и в горле у нас был ком. Ту последнюю сцену, казнь Броуди, мы делали в самую последнюю ночь съемок. Мы были измотаны и переполнены эмоциями к семи утра, когда в Рабате взошло солнце. Мы сказали друг другу «до свидания» очень быстро, очень просто. Актеры справляются с этим подобным образом, приходится выстраивать дружбу, доверие на короткий период времени. Но ты всегда надеешься, что дорога снова вас сведет. Это смягчает подобные моменты, которые на самом деле могут стать достаточно травматичными — внезапное прощание со всей семьей, которую ты создал.

— При просмотре эта сцена просто ужаснула. Сниматься в ней было страшно?

— Это на самом деле было пугающе. Я изо всех сил старался не слишком увлекаться идеей о том, что это моя собственная казнь. (Смеется) Возможно, это меня спасло. Но, конечно, когда мы прибыли туда, и я увидел кран на площади и около 200 местных статистов, которых они наняли и которые раскачивали и долбили машину, пока меня везли сквозь толпу… Смотреть на беснующуюся толпу, жаждущую твоей крови, было очень тревожно. Клэр предпочла на это не смотреть, как мне кажется, пока для нее не наступила необходимость. Но Homeland никогда не был комедией.

— Ты добился таких высот на американском телевидении благодаря участию в Homeland. Теперь, когда у тебя чуть больше времени, ты продолжишь работать на американском ТВ?

— В некотором роде ничего особенно не изменилось. Что-то подобное было со мной после «Братьев по оружию». Ты заканчиваешь великий проект и берешься за лучшую работу, которая оказывается перед тобой. Весь смысл в том, чтобы продолжать работать с хорошим материалом, с блестяще одаренными людьми. Вот что было так здорово в случае «Родины». Я не представляю, что выпадет мне дальше.

— А тебе еще не звонили из «Аббатства Даунтон»?

— (Смеется.) Нет, никто мне пока не предлагал надеть цилиндр или фрак. Хотя я достаточно хорошо знаком с Джулианом Феллоузом. Может, он и позвонит, и я сыграю в «Аббатстве Даунтон» американца. Я мог бы стать американским любовником Элизабет Макговерн или кем-нибудь еще.