The Hollywood Reporter: Дэмиан Льюис рассуждает о возвращении Броуди, пределе отчаяния и телевизионном отцовстве

Michael O’Connell, The Hollywood Reporter, 13 октября 2013 года

Актер рассказал The Hollywood Reporter о все более трудном пути своего альтер эго: «Учитывая, сколько прошлось рыдать за последние три года… сколько на меня мочились и сколько избивали голым в душе, я на самом деле должен бы выглядеть несколько старше».

За исключением нескольких моментов со все-еще-ненормальной Кэрри, третий эпизод «Родины», «Башня Давида», фокусируется на Броуди, который находится в бегах и появляется на экране впервые с начала сезона.

И хотя зрители наверняка подозревали, что самый разыскиваемый человек в мире находится в отчаянном положении, они, возможно, все равно не были готовы к тому, насколько все мрачно у отсутствовавшего до недавнего момента главного героя. Далее последуют спойлеры.

Броуди, которого сценаристы уже дважды пытались списать со счетов, теперь беглец, ставший пленником: он застрял в трущобах Венесуэлы и вкалывает себе героин, стремясь на время забыть, какой невероятно дерьмовой стала его жизнь. Льюис, который, как и продюсеры, по окончании второго сезона сериала не имел ни малейшего представления о том, как именно его герою предстоит вернуться, поболтал с The Hollywood Reporter о том, как научиться любить это шоу без него, ужасе от сексуальной линии своей экранной дочери и бесконечном объеме физического и эмоционального насилия, который явно продолжит выпадать на долю его персонажа.

— Что ты чувствовал, когда смотрел первые две серии сезона, где нет Броуди?

— Возможно, вы больше от меня не услышите подобного, но я без себя не скучал. И я был по-своему удивлен. Я думаю, что то, что заняло место Броуди, было таким интригующим и блестящим. Мне нравится тот факт, что они уделили время тому, чтобы показать, что стало с ЦРУ, и этим слушаниям. Люди должны брать на себя ответственность за последствия того, что произошло, и считаться с ними. Я думаю, что это изысканный и тонкий способ начать сезон. Я действительно совсем не скучал без Броуди, и, надеюсь, говоря это, я не лишаю себя работы. Я знаю, что людям любопытно, где же Броуди, но я надеюсь, что после третьего эпизода будет новый тип динамики — что-то большее, чем если люди просто будут сидеть и думать: «Боже, Броуди, ему действительно не повезло». Им предстоит отправиться в другой мир, где находится Броди. Это немного похоже на кошмар наяву, как иная реальность. Это также своего рода автономность. Может, для некоторых это окажется дезориентирующим, но, думаю, людям это понравится. Я надеюсь.

— Кроме нескольких сцен с Кэрри, весь эпизод построен вокруг Броуди. Не было ли мысли оставить вообще только его историю?

— Они сделали много смелых вещей за три сезона. Я думаю, что не показывать Кэрри целый час было бы слишком смело. Это было бы странно.

— Продюсеры честно признавались, что они не были уверены насчет того, как быть с этим сезоном. Что ты думаешь о том, как они обошлись с Броуди?

— На самом деле я по-настоящему доволен. Они провели аналогию с Курцем из «Сердца тьмы» (Курц — герой приключенческой повести английского писателя Джозефа Конрада, опубликованной в 1902 году — прим. пер.). Со сценой, где он заплыл далеко по течению реки, так глубоко в джунгли, что рискует так там и остаться, и он гниет, трансформируется в другую сущность, которая теперь живет в темноте в этом месте, отличном от реальности… Мне понравилась это напряженность. Была сильная рабочая нагрузка, но это было весело, хотя и не выглядит таковым.

— Настоящая Башня Давида находится в Каракасе. А где вы снимали эпизод?

— Мы были в Пуэрто-Рико в заброшенном недостроенном здании. Оно ниже Башни Давида, но мы его немного увеличили с помощью компьютерной графики. Они его красиво доделали. На месте были эти звуки и запахи улиц, так что выглядело все по-другому.

— В конце эпизода он колется героином. Кажется, у него теперь немного шансов выкарабкаться.

— Я думаю, что Броуди устал бежать. Он бежал годами — от дома, от террористов, от самого себя. Должно быть, быть Броуди утомительно. Он на самом деле не знает, кто он такой. Он попытался найти себя в исламе, но, думаю, он остался перекати-полем. Его мотает из крайности в крайность. Он пешка для обеих сторон — по крайней мере так было весь второй сезон. А теперь он просто бежит, и ему стреляют в живот. Он проводит весь эпизод в тумане болеутоляющих и боли. Он снова пленник. В тот момент, когда он вонзает иглу себе в вену, он просто думает: «Боже, дай мне что-нибудь, что унесет боль, забери воспоминания двух последних лет и весь этот бардак».

— Это для него худшая тюрьма, чем плен, где он находился во время войны?

— Я не думаю, что в этот раз настолько плохо. Ужас того, когда ты, американский солдат, захвачен террористической организацией, тебя, молодого морпеха, держат в плену, систематически пытают, держат в одиночном заключении и ты икогда не знаешь, не прострелят ли тебе голову прямо сейчас… это должен быть наиболее ужасающий, невообразимый опыт.

— Но, кажется, в этот раз он ломается очень легко.

— Броуди в некотором смысле устал от борьбы, также для него есть некоторые триггеры. Он снова помещен в маленькую комнату со стенами из бетона и без окон, и им очень быстро овладевают посттравматическое расстройство и паника. На него накатывают воспоминания. Он знает, что не сможет это выстоять. Я думаю, что, когда он берет шприц, его дух окончательно сломлен. Я думаю, что хуже всего дня него предательство имама, но, конечно же, я думаю, что это гениальная идея — для западной аудитории этот имам на самом деле симпатичный персонаж. Он занимает принципиальную позицию насчет того, что сделал Броуди. Неважно, что ты мусульманин — ты взорвал 280 человек. У имама в этом плане оказывается сильнейший внутренний стержень. И это настоящий сюрприз, потому что, я думаю, в контексте шоу можно было бы ожидать, что его приютят какие-нибудь сомнительные исламские священнослужители. Броуди просто сходит с ума, он не может в это поверить.

— Теперь они добавили дыры от пуль и следы от уколов к шрамам от плетей и холодного оружия, которые уже были у Броуди. Сколько времени в эти дни уходило на то, чтобы тебя загримировать, если приходилось снимать рубашку?

— Происходит много дискуссий в духе: «А в этой сцене Броуди будет без рубашки или в рубашке?» Затем ты слышишь, что придется провести в гримерной два часа, и они говорят: «Давайте в этот раз оставим рубашку». К счастью, есть Джон Бэйлесс, наш визажист, получивший «Эмми», и его отдел. Он проводит выходные, готовя в своем гараже все эти протезы, возвращается с этими заранее раскрашенными шаблонами, и их лепят на меня. И все равно уходит полтора-два часа, так что за «насилие» действительно приходится платить свою цену.

— Что ты испытываешь по поводу того, что твоя телевизионная дочь Дана (Морган Сэйлор) в этом сезоне играет более взрослую роль?

— Я в ужасе. Я отвожу взгляд и отворачиваюсь. Это очень странно — работать с пятнацати- и шестнадцатилетними, потому что все так меняется за столь короткий период времени. В моем возрасте три года незаметны. При том, сколько мы проплакали за эти три года, сколько раз на меня мочились и избивали голым в душе, я на самом деле должен бы выглядеть намного старше. Я не говорю о Клэр, конечно, я говорю о себе. Но разница между пятнадцатью и восемнадцатью годами невероятная. Морган стала молодой женщиной на наших глазах. Правда в том, что она достаточно взрослая, чтобы играть в таких сценах. Но все равно мне это не нравится. Это позволило мне представить, как я буду вести себя со своей дочерью, когда она достигнет подобного возраста. Я запру ее на верхушке башни.