The Guardian. Дэмиан Льюис: Сценаристы Homeland страстно желают убить Броуди

Дэмиан Льюис в The Guardian. Фото Andrew WoffindenEmma Brockes, The Guardian, 12 октября 2013 года

Фотосессия Дэмиана Льюиса для The Guardian

По пять месяцев в году Дэмиан Льюис живет в Шарлотт, Северная Каролина, где снимают телесериал-хит Homeland, и, возвращаясь туда после перерыва между сезонами, он традиционно проходит акклиматизацию. «В первую неделю ты думаешь: может, и не возвращаться никогда домой, здесь замечательно. Во вторую неделю ты думаешь: джет-лег наконец прошел, и действительно весело. А потом, после второй недели, начинается беда. У меня дети и жена, и значительную часть времени я тоскую по дому».

Сейчас он дома в Лондоне, готовится к британской премьере Homeland (в Великобритании трансляцию третьего сезона запустили 6 октября — прим. пер.), который призван реабилитировать сериал после разочаровавшего второго сезона. Льюис в зените славы, он взбудоражен успехом и публичностью и источает энергичное очарование, которое, как кажется, основано на его твердой уверенности в собственной привлекательности. («Что это у Вас за платье?» — спрашивает он. А затем, позже, демонстрирует высокий уровень наблюдательности: «Вы грызете ногти, но не все»).

На нем пиджак и галстук, и он пришел прямо с чаепития в «Ритце» — он там был с парой банкиров, которые «выиграли» его на благотворительном аукционе. Это слегка безумная обязанность, но 42-летний актер привыкает к подобному, как и к тому, что он привлекает тайные взгляды в общественных местах (впрочем, сержант Броуди это или нет, рыжему высотой метр восемьдесят пять сложно остаться незамеченным). «Я думаю, все окей», — говорит он, устраиваясь в кресле в ресторане на Пикадилли, пока по залу проносится волна узнавания.

Проблема второго сезона Homeland была в том, что после солидного начала сериал быстро превратился в последовательность сцен чудесных исчезновений в стиле Гудини и нелепых стечений обстоятельств. Исходное условие шоу — оперативники ЦРУ охотятся за террористами на территории США — внезапно стало казаться абсурдным. «Да, я в курсе критики, — говорит Льюис. — Люди чувствуют себя обманутыми. Это как футбольные матчи. Есть ощущение, что тебя предали, когда ожидания не оправдываются. А мы тратили все наше время на это дерьмо, — он усмехается. — Людей это бесит».

Сложно представить себе подобную оценку из уст его коллеги по сериалу Клэр Дэйнс. То, что Льюис британец, дает ему право на подобное, и он, возможно, подчеркнуто резко высказывается насчет сериала и собственных перспектив в нем. Успех Homeland захватил врасплох всех, кто над ним работал, и успех любовной линии Дэйнс и Льюиса поломал запланированную сценаристами траекторию. Льюис уверен, что они планировали убить его раньше и были вынуждены сменить направление из-за дикой «химии» между персонажами.

Его сила как актера всегда давала ему возможность играть двойственность, особенно в том, что касается плохого поведения мужчин, испытывающих страдания (вспомните Сомса в «Саге о Форсайтах» 2002 года, монстра, который тем не менее вызывает сочувствие).

Играя сержанта Броуди, Льюис прошел через столько неожиданных трансформаций персонажа, сколько не выпадало на его долю, даже когда он играл в шекспировских пьесах. Привлекательность этого героя кроется в его холодной, ясной рассудительности и загадочной мотивации, хотя стоит упомянуть, что я знаю многих женщин, которым нравится смотреть на него по менее возвышенным причинам. Если второй сезон свернул не в ту сторону, то, по его словам, это произошло потому, что все оказались захваченными врасплох успехом первого сезона. «Я думаю, у нас был синдром второго романа. Синдром второго альбома. Они закончили тем, что пришлось использовать мелодраматические ходы и случайное стечение обстоятельств, что никогда не бывает хорошо. Вот в чем причина критических отзывов: не получилось такой же психологической выверенности, как в первом сезоне. Персонажи внезапно стали совершать странные поступки. В защиту всего этого можно сказать, что Алекс Ганса и сценаристы всегда подчеркивали, что это выдуманный мир, хотя бы потому, что ЦРУ не работает на домашней территории. Так что все это иллюзорно. И, во-вторых, послушайте, мы же не документалку снимаем».

Льюис долгое время не интересовался телевидением. После Итона он пошел в Гилдхоллскую школу музыки и театра и шесть лет работал исключительно в театре. У него были великие идеи, о которых он вспоминает со смесью ностальгии и насмешки: «Ты страстный, серьезный и молодой, ты хочешь хочешь говорить о театре и играть ночи напролет, это романтика сцены, совместный опыт с друзьями-актерами, репетиции…»

Есть одно воспоминание, из-за которого он особенно смущается: «Помню, когда я был в театральной школе, на Новый год мы поехали в Амстердам. Мы с друзьями сидели на носу парома на ветру, это было что-то вроде момента в «Титанике»: мы декларировали, что станем новыми королями театра, — он гримасничает, — ну, это просто фигура речи».

Его много водили в театр, когда он был маленьким. Его отец работал в Сити; родители отправили его в закрытую школу в восемь лет, так что тоска по дому в Северной Каролине — ерунда по сравнению с тем, что он пережил в школе. Он помнит первый семестр очень ярко: «Я носился кругами, как цыпленок без головы, весь на нервах, первые две недели. А потом я целую неделю плакал. И, когда я был там, порка еще была в ходу. Нас пороли за самый тяжкий грех, которым были разговоры после того, как выключали свет».

Серьезно?

«Да. Потому что всех это утомляло, — он поднимает бровь. — А если в школе все уставали, она не могла нормально работать».

Так что с ним такое случалось?

«Да. Регулярно. Пока мама не пожаловалась. Это было в конце семидесятых. В восьмидесятых все существенно изменилось. Это был конец диккенсовского способа обучения».

А что она сказала в школе? «Ну, моя мама это моя мама, она жаловалась не потому, что считала, что они жестоки со мной, а потому, что это явно не работало. Что было замечательно. Потому что пороли меня регулярно. Американцев это повергает в шок — конечно, они не могут в это поверить».

От Итона он уже получал удовольствие, и он ценит, что ему посчастливилось учиться там: «Я остаюсь слегка необъективным и одурманенным пятью годами там. Это был такой редкий опыт. Это похоже на другое время, другой мир».

Льюис не удивлен, что люди испытывают любопытство по поводу старых итонцев, а также негативно относятся к ним из-за того, что они слишком широко представлены в правительстве Кэмерона. Когда он учился в школе, то чувствовал осуждение в свой адрес по разным причинам. «В условиях поощрения среднего класса то, что ты относился к классу привилегированному, работало против тебя. Тэтчер была девочкой из государственной школы и окружила себя такими же людьми в кабинете — конечно, были и исключения вроде Дугласа Харда. Но акцент приходился на обычного человека, работягу. И, будучи в курсе феминистского движения в восьмидесятых, я помню Андреа Дворкин и подобных людей, очень свирепых. Так что мы все попрятались за бруствер. Было похоже на начало новой эпохи для мужчин, и всем нужно было быть более чувствительными, и, конечно, вам не следовало слишком много кричать о своем акценте или о своем мужском привилегированном положении. Потому что можно было получить по морде. Вот как я себя ощущал».

Это продолжилось при правительстве Мейджора, а потом, с приходом лейбористов, «даже притом, что Блэр получил образование в частной школе, Итон списали со счетов. И двадцать лет в этом была ценность новизны. На какое-то время мы были отнюдь не в центре внимания». А теперь, к возмущению либеральных итонцев, Итон снова стал синонимом незаслуженных привилегий. «С этими парнями, которые внезапно вернулись к власти, мы будто бы возвращаемся во времена лорда Дугласа Хьюма (выпускник Итона, премьер-министр Великобритании в 1963-1964 годах — прим. пер.), когда итонцы управляли страной, во времена империи — в какой-то мере патриархальные времена».

Льюис какое-то время ощущал себя не в своей тарелке, так как ему не хотелось ни в Сити, ни в юридическую практику, ни на военную службу. «Из подобных мест часто выходят писатели, но реже — актеры. Есть один или два актера старшего возраста — Хью Лори, например, относится к предыдущему поколению (хотя он не поблагодарит меня за то, что я его так назвал). Потом я и Доминик Уэст, а после нас — Том Хиддлстон и Эдди Редмэйн.

Он вырос в доме, где нужно было стучать перед входом в гостиную, если отец находился там. «Ха! Мои дети так не делают. Но я верю в хорошие манеры и в то, что иногда нужно немного формальностей. Я верю в честь. Будет множество моментов в твоей жизни — я накануне говорил это своему сыну — когда перед тобой будет настоящий вызов. И будет простой способ справиться с этим, но это может не быть благородным способом. Ты всегда должен стараться вести себя с честью. Если можешь. Все время».

Что стало поводом для этой лекции? Он смеется: «Наверное, я сам сделал что-нибудь недостойное».

После выпуска из театральной школы многие товарищи Льюиса быстро рванули вперед и «внезапно начали сниматься в достаточно гламурных фильмах — Джозеф Файнс, Эван Макгрегор». Но сам Льюис несколько лет был счастлив играть в Королевской шекспировской компании. Но потом время начало давить. И было еще кое-что: «Я начал чувствовать, что мир театра достаточно мал. Для меня жизнь всегда равнялась путешествиям, местам, куда ты отправляешься и которые видишь. Театр забирает все твои вечера и выходные. Через шесть-семь лет меня начало беспокоить, что я отправлялся работать тогда, когда все остальные приходили домой. Я мечтал просто проснуться утром и прожить день».

Что это говорит о нем? «Я не знаю. Возможно, это значит, что в душе я достаточно консервативен. Может, тоскующий по чему-то более упорядоченному. Но, конечно, не настолько, что в семь утра спускаться в метро и ехать на целый день в офис». Он беспокоился, что загоняет свою карьеру в угол: «Идея была в том, что я могу стать одним из этих слегка эксцентричных, странноватых громогласных актеров, у которых, возможно, блестящая карьера на сцене, но которые не получают никаких ролей в фильмах, пока им не исполнится пятьдесят, а потом начинают играть волшебников».

К тому времени как Льюиса в 2002 году пригласили на прослушивание «Братьев по оружию», мини-сериала Стивена Спилберга о Второй мировой войне, он очень хотел попасть в большой проект (при этом он чуть не завалил второе прослушивание, как следует оттянувшись ночью накануне. «Я уже встречался с Томом Хэнксом и не понял, что они захотят меня еще раз увидеть. Встреча «утром после» была крайне утомительна. Они снимали меня все время. Измученного и потеющего»).

Он получил роль, и это привело к новым предложениям. В тот момент он мог бросить все и в результате оказаться в том же положении, что и многие британские актеры: сидеть год в Лос-Анджелесе, посещать прослушивания и переживать не лучшие времена. От соблазна свернуть на этот путь его избавил опыт съемок в голливудском фильме в Канаде. «Фильм назывался «Ловец снов», возможно, это один из главных провалов всех времен. Бедный Ларри Кэздан после этого перестал снимать. Он впал в длительную депрессию. А ингредиенты были хорошие: роман Стивена Кинга и рвущиеся в бой молодые актеры. Но это был раздутый, испорченный и одинокий опыт».

Почему испорченный?

«Из-за количества времени, которое на него ушло, и также из-за понимания того, что мы тратим миллионы долларов, производя по тридцать секунд фильма каждый день. Это был мой первый опыт медленно снимаемого студийного фильма, где мне нужно было всю неделю собирать шарики, чтобы к пятнице выложить одну линию». После этого он «тихо сбежал», вернулся в Англию и снялся в «Саге о Форсайтах».
Затем он достаточно много работал в США, чтобы между ним и американской командой Homeland не ощущалось культурной пропасти. Один из его любимых коллег — Мэнди Патинкин, чье вдумчивое и при этом неистовое исполнение роли Саула Беренсона, возможно, стало такой же важной частью успеха шоу, как и линия Кэрри и Броуди. Патинкин — легенда музыкального театра, а у Льюиса есть скромные амбиции в области музыки, так, на съемках он выступал с любительской группой и тусовался с Патинкиным, которого он считает «забавным, откровенным, чрезвычайно талантливым, гиперактивным и наслаждающимся жизнью». «На съемках записали, как мы а-капелла поем «Богемскую рапсодию». Предполагалось, что мы должны разыгрывать суровую сцену расследования, а мы вместо этого стали петь». Патинкин его поправлял. «Нет, нет-нет-нет, третья нота была неправильной. Да-ДА-да», — он смеется. — Я понял, что имею дело с мастером. Это не просто какие-то распевки».

Когда жена Льюиса, актриса Хелен Маккрори, вместе с двумя детьми прилетела к нему в гости, вместе они стали гулять по городу, как обычные туристы, и проводить время у бассейна. «Это жизнь загородного клуба. Бассейны и барбекю».

Расставание — это тяжело, но, как он говорит, Маккрори воспринимает все это очень хорошо: «Хелен невероятно великодушна, и она счастлива за меня. Она необыкновенная».

Может быть, дело в том, что он бы сделал то же самое для нее?

«Нуууу… мужчина в семье все-таки я, — смеется он. — На самом деле Хелен собирается сниматься в сериале Showtime под названием Penny Dreadful. И ее занятость может быть существенной. Я пока не знаю, где они будут снимать и куда она поедет. Мы решили, что это хорошая вещь, сценарий написал Джон Логан, выдающийся сценарист, а Showtime — это сейчас то самое место, где стоит быть. Она говорит «нет» многим проектам, чтобы иметь возможность быть с детьми. Мы оба говорим «нет» чаще, чем «да». Но потом еще нужно найти время, чтобы быть вместе, иначе мы всегда будем родителями-одиночками. Это достаточно сложно».
Пара не жила вместе, когда Хелен первый раз забеременела. «Я никогда не хотел жить с кем-нибудь, — объясняет Льюис. — И ни с кем до этого не жил. Так что у нас было много запасных зубных щеток. У нас было два отдельных места. И нам следовало их сохранить!»

Почему бы им не пойти по пути Хелены Бонэм-Картер и Тима Бёртона, которые живут в разных, но смежных домах?

«Я бы этого не хотел. Ну ладно, иногда. Нет. Важно иметь достаточно большой дом, чтобы хватало пространства. И нам повезло, что мы можем себе это позволить. Давай найдем себе место и заведем ребенка — у нас так получилось, что это произошло одновременно. Вот так сложились наши жизни».

Он связан контрактом с Homeland на семь сезонов, что ничего не гарантирует: «Ты должен подписаться на долгое время, а потом они убивают тебя, когда им заблагорассудится». Он не будет удивлен, если это произойдет относительно скоро. «Я думаю, сценаристы отчаянно желают убить меня. Я для них боль в заднице, потому что Броуди — это достаточно сложный персонаж в плане написания сценария. В Homeland головы постоянно летят с плеч. Это может произойти с каждым из нас в любой момент».

Пара девушек, которые наблюдали за ним, подходят к столу и робко просят автограф. Льюис соглашается. Потом владелец ресторана спрашивает, не сфотографируется ли он с одной из работниц, его дочерью. Льюис вскакивает на ноги. «Это селебрити-версия мытья посуды!»