GQ: Дэмиан Льюис о Броуди, американском ТВ, спорте, религии и поклонницах

27 сентября 2012 года
Mary Kaye Schilling

Дэмиан Льюис на нашей встрече в отеле, расположенном в центре Нью-Йорка, выглядит прямой противоположностью своего консервативного, замкнутого героя в «Чужом среди своих» — американского морпеха Николаса Броуди, перешедшего на сторону террористов. Актер в соломенной шляпе с плоской тульей и рубашке-поло цвета авокадо с винтажным Y-образным воротником смотрится расслабленно в стиле Rat Pack (группа актеров 1950-1960-х, куда относили Хэмфри Богарта, Фрэнка Синатру, Дина Мартина и др. — прим. пер.) и куда более коммуникабелен, чем сдержанные парни, которых ему идеально удается изображать (вспомним «Сагу о Форсайтах» 2002 года и «Братьев по оружию» канала HBO).

Вы, возможно, слышали, что он только что получил «Эмми» за свою роль в «Чужом среди своих», как и сериал в целом (который снова можно увидеть по воскресеньям в 10 вечера), а также его партнерша Клэр Дэйнс, играющая Кэрри Мэтисон, главного врага Броуди в ЦРУ и при этом его подружку на одну ночь. Выходец из Лондона, отец двоих детей (с актрисой Хелен Маккрори — Нарциссой Малфой из «Гарри Поттера) временно живет в Северной Каролине, где сейчас снимается «Чужом среди своих», но приехал сюда, в Нью-Йорк, для модного фотосета GQ (результат — в ноябрьском номере). Он хочет пива, но мы сидим в пустой гостиной. Мимо нас проходит работник отеля, мы делаем заказ, но проходит полчаса, а пива так и нет. Льюис решает было, что ему все равно, но потом передумывает, и, покидая комнату и отправляясь на поиски официанта, заявляет: «Нет, я действительно хочу пива! Я просто был был по-британски вежлив». Очевидно, то, что он играл стольких американцев, не оказало на него особого эффекта (примечание: далее будут спойлеры первого сезона).

GQ: Теперь, когда мы встретились, я вижу, что ты больше похож на расслабленного, забавного Чарли Крюса — своего персонажа из сериала NBC «Жизнь как приговор», чем на суровых парней из «Братьев по оружию» или Homeland. Жаль, что NBC отменил шоу после двух сезонов — оно было действительно хорошим.

Дэмиан Льюис: Удивительно, как часто люди останавливают меня и говорят мне именно это. Думаю, дело в том, что телевидение и фильмы сейчас обрели новую жизнь, потому что их можно посмотреть по заказу и благодаря онлайн-сервисам вроде Hulu. Мы с другом говорили о том, что нет прямой корреляции между тем, как много людей посмотрели шоу, и шумихой вокруг него. Если судить по реакции на Homeland, можно подумать, что этот сериал видели все. Но на самом деле каждую неделю его смотрят только 3 или 4 миллиона, это меньше половины аудитории, смотревшей «Жизнь как приговор». Но при этом, хотя «Жизнь» и получила награду AFI, она считалась шоу, добившимся среднего уровня успеха, потому что ее показывал эфирный канал, а не кабельный. Так что очень впечатляет, когда три года спустя люди вдруг говорят, как им нравилась «Жизнь». Я не расстроен ее закрытием, потому что если бы она до сих пор шла, я бы не снимался в «Чужом среди своих». Но я расстроен из-за Рэнда Рэвича, который создал это шоу. Он заслуживал большего признания, я думаю, оно было очень по-умному написано.

GQ: И нельзя не упомянуть, что «Жизнь как приговор» представила публике Кристину Хендрикс, которая теперь знаменитость.

Дэмиан Льюис: Она параллельно снималась в первом сезоне «Безумцев», но люди тогда еще его не видели.

GQ: И посмотри на нее сейчас!

Дэмиан Льюис: Забавно, как это бывает на ТВ: в первом сезоне определяется актер-хедлайнер, и после этого сети начинают прощупывать остальных членов команды — кого мы теперь будем пропихивать вперед? Джон Слэттери — мой друг. Мы жили по соседству, когда я снимался в «Жизни», а он в «Безумцах».

GQ: Ты занимался серфингом вместе с ним?

Дэмиан Льюис: Нет, потому что из меня ужасный серфер. Но мы вместе играли в гольф, а потом мне больше не удавалось вытащить его поиграть, потому что он бесповоротно увлекся серфингом. А мне не нравится вставать в пять утра и лезть в воду. Предпочитаю медленный старт.

GQ: Но ты же ведь хорошо играешь в футбол, правда?

Дэмиан Льюис: Я люблю спорт. Мне нравится плавать. Я вырос в Англии, и бассейн кажется мне верхом гламура. В нашем жилом комплексе в Шарлотт (Северная Каролина), где снимают Homeland, есть бассейн, и я чувствую себя, как Джеймс Бонд, когда пью апельсиновый сок и кофе у бассейна. Когда снимали первый сезон, я вставал утром, нырял в бассейн, загорал, завтракал. Потом, конечно, я понял, что нужно обмазываться кремом, раз я такой бледный, и это уже стало настоящим испытанием. В общем, новизна постепенно ушла.

GQ: «Чужой среди своих» оказался любимым шоу Обамы. И он пригласил тебя в Белый дом из-за этого?

Дэмиан Льюис: Удивительно, насколько все совпало. Это был британский официальный визит в Америку в год Олимпийских игр в Лондоне, с акцентом на спорт и культуру, а я оказался британцем, играющим американца, в любимом телешоу Обамы. И Homeland тогда был на пике публичности, так что я каким-то образом просочился в список приглашенных. Так что все дело в правильном моменте. Но это было действительно захватывающе.

GQ: Ну и каким был Обама?

Дэмиан Льюис: Он был невероятно любезен, весел и с удовольствием шутил. Мы с женой стояли, ждали, когда до нас дойдет очередь, он подошел, пожал мне руку, а я посмотрел ему в глаза и сказал: «Пожалуйста, дайте нам знать, есть ли у вас планы насчет Ирана, потому что мы хотим во втором сезоне быть как можно более актуальными». И он мгновенно ответил: «Будьте уверены, мы вам сообщим». Мы вошли в обеденный зал, думая: вот мы и тут, наверное, нас посадят возле туалета. А затем обнаружили свои имена за главным столом. Слева от меня сидел Уоррен Баффет, справа — президент. Я оказался вовлечен в длительный разговор об энергетической политике. И президент рассказал замечательный анекдот о том, как Уоррен приходит в Овальный кабинет, а на нем старый драный галстук. И президент говорит: «Знаешь, Уоррен, когда ты показываешься в Овальном кабинете перед президентом США, тебе стоило бы быть в хорошем галстуке». И он идет в свою гардеробную и выдает Уоррену один из своих галстуков и говорит: «Надень его». Так что шутка в том, что Уоррен ходит в Белый дом за новыми галстуками.

GQ: Вы уже сняли примерно четыре эпизода второго сезона, Броуди теперь конгрессмен, который, как мы знаем из финала первого сезона, хочет влиять на американскую политику изнутри. Раскусить Броуди в первом сезоне было трудно: его завербовал Абу Назир из «Аль-Каиды» в то время, как он был военнопленным в Ираке. Это Назир просит его убить вице-президента Уотсона, выступив подрывником-смертником. Но Броуди соглашается только потому, что считает это патриотичным действием, так как Уотсон замешан в зверствах в Ираке. Так что такой вот он непростой террорист! Ты лучше чувствуешь Броуди в этом сезоне?

Дэмиан Льюис: Нет, я понимаю его хуже, потому что, ну, все поменялось, обстоятельства совсем другие, потому что он конгрессмен. Говард Гордон и Алекс Ганза (создатели шоу) очень смело ведут повествование и умеют быть на полшага впереди по сравнению с телеаудиторией, которая сейчас весьма сильна в анализе. Она может запросто вас обскакать, так что сценаристы постоянно стремятся выбить опору из-под ног у зрителей. И мне кажется, что в подобных попытках они могут очень удивить не только аудиторию, но и героев. Я считаю очень важным, чтобы все, что происходит на шоу, по-прежнему основывалось на очень запутанном, сложном психологическом состоянии, как это было в первом сезоне, что, как мне кажется, сделало из сериала большее, чем обычный триллер. Он некогда не становился неправдоподобным, потому что основан на реальности сломленных людей.

GQ: И, я думаю, справедливо будет утверждать, что все в этом сериале достаточно серьезно повреждены.

Дэмиан Льюис: Все безнадежны и непривлекательны по большей части, но в какой-то мере сделаны вызывающими симпатию благодаря своим страстям и желаниям — и своим мотивам, личным или же более широким политическим. Вот что делает их привлекательными. Но, определенно, к текущему моменту — вы это уже можете увидеть в четвертом эпизоде — все становятся слегка сумасшедшими в попытках достичь собственных целей. И если такое происходит со всеми, это значит, что нет ни одного персонажа, который может показать пальцем на безумие остальных, потому что он слишком поглощен собственным. Это действительно весело — играть кого-то, кто ведет себя плохо в экстремальной ситуации. Думаю, в этом и одна из причин успеха «Во все тяжкие».

GQ: Финал прошлого сезона был, возможно, самым напряженным эпизодом из всех, что мне доводилось смотреть по телевизору. Сцены в бункере, когда у тебя к груди приделана бомба, она не срабатывает и ты перезапускаешь ее в туалете — это было так изматывающе! Как ты творишь подобные чудеса и поддерживаешь уровень напряжения?

Дэмиан Льюис: Короткий ответ — это воображение. Ты выстраиваешь структуру вокруг себя, ты возводишь стены вокруг этой реальности, пока она не становится герметичной, и потом ты ныряешь туда, как в резервуар, и не позволяешь ничему разряжать атмосферу или вторгаться в это пространство. Но к моменту этой сцены я уже четыре или пять месяцев играл парня, который, определенно, потерян, чьи убеждения благородны, но средства, которые он собирается во имя них использовать, менее благородны и должны привести к массовому убийству, что в любом случае непростительно. Но он такой интересный персонаж, что понятно, почему он хочет поступить подобным образом, и многие люди симпатизируют его точке зрения на войну в Ираке, если не средству, которое он хочет использовать.

GQ: Думаю, один из секретов успеха шоу в том, что ты симпатизируешь американскому морпеху, ставшему «кротом» «Аль-Каиды».

Дэмиан Льюис: Вот что было великолепно в первом сезоне: две реальности Броуди. Если вам так нравится, он работает под прикрытием, так что он живет во лжи. Но в то же время он человек, который действительно сталкивается с возвращением из зоны военных действий, который пережил жестокое обращение и в какой-то мере изменился — да радикально изменился. При этом он стремится найти смысл в своей жизни. И это очень умный ход сценаристов, потому что люди — не все, но некоторые — обнаруживают, что симпатизируют ему, параллельно его осуждая. И это здорово сбивало аудиторию с толку. Я думаю, что подобная неоднозначность, странная ситуация, в которой он находится, достигает своего пика в тот момент, когда он хочет поступить во имя идеологии и цели — и в этот момент его возвращает назад с самого края настоящая любовь другого человека, его дочери Даны. Пузырь, в котором он жил в полутрансовом состоянии и был готов совершить убийство и самоубийство, пронзает звук голоса Даны по телефону. Это возвращает его обратно, становясь хорошим знаком в конце сезона. И еще важнее, что это одерживает победу над абстрактной целью, в которую он вкладывал свою веру.

GQ: Защитная оболочка Броуди треснет во втором сезоне?

Дэмиан Льюис: Избегая спойлеров, можно сказать, что в конце первого сезона он дает понять о своих намерениях Абу Назиру — который оказывается одной из величайших, жестоких «отцовских» фигур в драме. Всем тем, у кого были плохие отношения с отцом или сложные отношения с менторской фигурой, он кажется очень правдоподобным. Он покалечил, сломал этого человека, когда тот был его пленником, а потом полюбил его или хотя бы показал любовь, и в то же время помиловал его. Так что Броуди абсолютная жертва насилия. У него очень сильная позиция в конце первого сезона, он не способен идти на то, чего от него хочет Абу, и говорит, что хочет выбрать путь ненасилия. Он перечит этому человеку впервые за те семь или восемь лет, что он его знает, и дилеммой для Броуди в следующем сезоне станет то, что его не оставят в покое. Ему не дадут быть тем человеком, которым он хочет быть, потому что они имеют на него влияние. И если раньше Броуди был для зрителей тревожащим персонажем — никто точно не знал, кто он, что он чувствует или что он собирается делать, потому что Броуди сам этого не знал, — то теперь, я считаю, он сделал свое заявление и ему не позволят вести себя естественно. В этом его дилемма, его трагедия, под знаком которой пройдет второй сезон.

GQ: И еще Броуди теперь конгрессмен, публичная фигура, и ему нужно держать лицо на людях.

Дэмиан Льюис: Это в дополнение к тому, что и дома, перед своей семьей, ему нужно держать лицо. Теперь он живет двойной жизнью еще более осознанно. Так что Броуди в этом сезоне достигает повышенной степени паранойи, никогда не будучи уверенным насчет того, когда с ним выйдут на контакт. Такие вот перемены.

GQ: Делал ли ты какие-нибудь оговорки, соглашаясь на участие в сериале?

Дэмиан Льюис: Я беседовал с Говардом и Алексом, прежде чем принять предложение — по телефону, так как в это время снимался в Манчестере. Я сказал лишь, что если шоу об американском морпехе, который принимает ислам, а потом становится радикальным мусульманином-экстремистом, то я не хочу в этом участвовать. Потому что, я думаю, это было бы глупо и безответственно. В этом случае он просто мусульманин-негодяй, и я не думаю, что сейчас такое нужно. Я сказал, что если его обращение в ислам — что-то, что может быть для него поддерживающим, питающим и на самом деле является силой добра, чем-то по-настоящему мирным и красивым, тогда я заинтересован. И, мне кажется, так взрывной эффект сильнее. Я думаю, они сдержали обещание, усердно стремясь найти для Броуди мотивацию, тогда как очень легко было бы показать, что ему просто промыли мозги. Броуди не промыли мозги — он сломлен, определенно, он — пережившая насилие и запутавшаяся душа. Но причина того, что в итоге он хочет взорвать вице-президента, — в том, что тот причастен к террористическим актам, и еще он хочет действовать и мстить по более личным причинам. На самом деле нельзя сказать, что Абу Назир его успешно радикализирует. Я не думаю, что такое даже предполагалось в первом сезоне. И вот почему, когда он наконец решился надеть жилет смертника, это удивило меня, и поначалу я сопротивлялся: «Правда? Вы уверены, что хотите от меня этого — после всей той работы, которую вы проделали, продвигая идею, что Броуди — не исламский или мусульманский террорист?» Но это был такой мощный, символичный и такой политический жест…

GQ: Насколько сильно ты влияешь на свою роль?

Дэмиан Льюис: Я в самом начале прояснил свою позицию, и они всегда были бы рады, если бы я вносил свой вклад, но, если честно, роль и так достаточно сложная и требует всего моего внимания, и в такой ситуации еще посылать сигналы и вступать в дискуссию, пытаясь что-то поменять? Это бы только оттянуло появление последнего варианта. Так что мне нужно просто работать с тем, что есть.

GQ: Ты думал о том, кем Броуди был до войны?

Дэмиан Льюис: Он был «обычным Джо». Консервативный парень с Юга, достаточно разумный для того, чтобы, например, организовать свое предприятие по деревообработке, строительству или чему-нибудь такому, он был не из тех, кто бьет баклуши. Но, понимаете, двое детей, собака, джип у подъезда, планы насчет пенсии. Все достаточно просто. И, я думаю, война его полностью изменила. Он чуть старше своей жены, которую он встретил, когда она, возможно, еще училась в школе. Ему 21, ей 17, как-то так. Положил на нее глаз. Может быть, ждал, пока по закону будет можно…

GQ: Как ты готовился к роли?

Дэмиан Льюис: Я много читал про ислам. У моей кровати лежит Коран. Я ходил в Центральную лондонскую мечеть, и, знаете, там все из кожи вон лезли, чтобы произвести хорошее впечатление. PR работает на полную мощь. Так что все там очень приветливы. Они пригласили меня наблюдать за молитвами. И мы с имамом Бисамом, который руководит исламской общиной в Шарлотт, хорошие друзья, он приглашал меня на молитвы.

GQ: Может, это слишком личное, но ты религиозен?

Дэмиан Льюис: Я рос в семье умеренных приверженцев англиканской церкви, и в школе у нас каждый день были богослужения. Я всегда молился Святому Франциску, так что это была значительная часть моей жизни. Но я не верующий. Я не верю в воскресение или в Святую Троицу, и в этом некоторая загвоздка, так ведь? Есть определенные вещи, определенные догмы, на которые как бы нужно подписаться. Во что я верю — так это в моральный кодекс христианства. Я верю в Иисуса как в пророка, но не Сына Божьего. Кстати, так скажет и мусульманин — что он один из пяти почитаемых пророков. Я немного склоняюсь к тому, чтобы считать: религии похожи на культы, особенно я это почувствовал, проведя время на Юге.

GQ: Ты следил за происходящим на войне до участия в сериале?

Дэмиан Льюис: Конечно. Я был среди того миллиона людей или около того, что участвовали в марше против войны в Ираке в 2003-м. И я волновался, какое направление будет у сериала в политическом плане.

GQ: Потому что Говард и Алекс, которые писали сценарий к сериалу «24», подвергались критике за то, что шоу было слишком консервативным?

Дэмиан Льюис: Прежде всего Джоэл Сарнов (соавтор «24»), больше, чем Говард. Я думаю, это был ответ на 9/11 в стиле «правда — в силе». Джек Бауэр воплотил эту идею — он был таким правильным героем-мачо.

GQ: Бауэр был таким чертовски серьезным. Хоть бы раз пошутил!

Дэмиан Льюис: Да, знаю! Я встречался с Кифером (Сазерлендом — прим. пер.), и он остроумный парень. С ним действительно весело. Так что они вполне могли бы сделать его другим, но решили так не поступать.

GQ: На мой взгляд, «24» больше напоминает мультфильм — в отличие от «Чужого среди своих», наполненного нюансами и эмоционально глубокого.

Дэмиан Льюис: Я рад, что ты так считаешь, я тоже так думаю. Думаю, это заслуга Алекса, его восприимчивости. И, как вы знаете, он работал над шоу вместе с Гордоном, а они знают друг друга с 19 лет. В Принстоне они жили в одной комнате.

GQ: Другое любимое телешоу президента Обамы — «Прослушка», где играет Доминик Уэст. Я где-то читала, что ты решил стать актером после того, как увидел его в «Гамлете». Это правда?

Дэмиан Льюис: Не совсем, но мы учились в одной и той же школе — в Итоне — и я видел его в «Гамлете». Он был на несколько лет старше меня — думаю, ему было 17. Вау, он был фантастический. Вот что мне хотелось делать. Но играл я с восьми лет. Драма была важным предметом в школах, где я учился, и я обожал его с самого начала. В театре я всегда ощущал себя лучше и более счастливым. И я послал университет к черту и решил идти в театральную школу в Лондоне. И мне очень повезло.

GQ: А ты когда-нибудь думал о том, чтобы стать американской телезвездой?

Дэмиан Льюис: Совсем нет. Я пришел из классического театра. Знаешь, в детстве американским ТВ для меня был «Бэтмен». Это были Адам Вест и Берт Уорд. И еще «Калифорнийский дорожный патруль» и «Придурки из Хаззарда». Вот на таком американском телевидении я вырос. Так что этом был другой мир, ничего общего с моим опытом.

GQ: Есть ощущение, что сегодня телевизионные роли богаче тех, что мы видим в кино. Ты согласен с этим?

Дэмиан Льюис: Это зависит от того, какого рода кинофильм или фильм ты делаешь. Но я думаю, что на телевидении больше ролей для мужчин, потому что классические арены больниц, криминала, закона больше подходят для мужчин и женщин, чем для 24-летних. Кастинг-директора обычно ищут для фильмов горячих, свежих и сияющих. Голливуду, кажется, больше не хочется тратить время на то, чтобы делать звезд. Мне кажется, телевизионные сценарии стали намного лучше, чем те, что были в моем детстве, потому что лучшие шоу похожи на фильмы. Одна из причин — в том, что многие режиссеры большого кино типа Гаса Ван Сента, Майкла Манна, Мартина Скорсезе сегодня работают с телевидением. Но я также считаю, что это связано с тем, что независимое кино за последние пять лет умерло — фильмы вроде Keane, в котором мне посчастливилось сняться в Нью-Йорке шесть лет назад. Он вышел фактически в последний момент, когда можно было снять фильм за два миллиона долларов и показать его кому-нибудь.

GQ: Заключительный вопрос, и напоследок припасено лучшее. Расскажи мне о своих фанатках, «зайках Дэмиана».

Дэмиан Льюис: Что я такого могу рассказать, что ты не можешь вообразить?

GQ: Когда ты впервые о них узнал?

Дэмиан Льюис: Кажется, они уже давно существуют, я не могу точно вспомнить, когда они впервые появились в моей жизни. Знаешь, это фантастическая компания поклонниц.

GQ: И как они тебя, хм, почитают?

Дэмиан Льюис: Они отправляют мне свои трусики (смеется). Это старая история, но очень забавная. Лет пять назад или что-то в этом роде поклонницы решили прислать мне на день рождения свои трусики. Одна женщина занялась организацией и около 40 приняли в этом участие. Мне прислали коробку Victoria’s Secret, полную нижнего белья, аж из Австралии. К каждым трусам прикреплялся маленький ярлычок с именем, возрастом и родным городом отправительницы. Были, к примеру, огромные бабушкины трусы с подписью: «Привет от бабушки 17 внуков из Миннесоты». А потом кружевные стринги: «Привет, мне 19. Меня зовут Кимберли и я из Австралии». Я их тогда раскидал по спальне — я имею в виду, представь, как часто происходит подобное? И, помню, через 48 часов я подумал: «Эй ты, больной ублюдок! Нужно бы избавиться от всех этих трусов». Так что я собрал их в мусорную корзину и выставил ее наружу, чтобы мусор вывезли. Я ушел и вернулся поздно ночью — я тогда жил в Кэмден-тауне, в том же квартале, что и Эми Уайнхаус, на старой мощеной улице, такой диккенсовской. Шел дождь, и луна освещала брусчатку очень живописно, я свернул к своему дому и подумал: что это за дерьмо на дороге? Подойдя ближе, я понял, что это трусы, выложенные в линию, заворачивающую за угол, как след из крошек хлеба в сказке про Гензеля и Гретель.

GQ: Я не могу поверить, что ты их все выбросил.

Дэмиан Льюис: Не говори им.

Оригинал материала